Александр

Александр — деятельный человек, трезвомыслящий, слегка ироничный, легкий в общении с людьми, Добрый и сердечный. По темпераменту чаще всего санг­виник.


К сожалению, немало, особенно в детстве, болеет. Почти все маленькие Саши переносят воспаление лег­ких, у взрослых нередки заболевания печени. Однако болезни не мешают им быть отличными спортсменами. Более всего Александры увлекаются футболом.

Александры талантливы. Среди людей с этим именем немало гениальных — поэтов, полководцев, ученых. Круг приложения их логического ума обширен. Но сами Александры, каких бы признаний и высот они ни достиг­ли, никогда не бывают ими удовлетворены. Они даже чуть-чуть пессимисты, хотя внешне обычно жизнера­достны.


Предупредительные к женщинам вообще, они, одна­ко, никогда не раскрываются перед ними до конца. Для жены муж Александр всегда остается маленькой тай­ной, хотя на самом деле у него вовсе может не быть от нее никаких секретов.


Александры бывают очень неплохими руководителя­ми. Но тут все зависит от отчества. С начальником Алек­сандром Николаевичем надо быть настороже, ибо он самодур, которому противопоказана власть над людь­ми. Зато Александр Михайлович — душа-человек, всеобщий любимец, его доброте нет предела.


Все Александры одинаково прямолинейны, они со­вершенно не способны изворачиваться, горды, никогда не унижаются.


Это имя соответствует, в основе своей, сангвинистическому темпераменту, с уклоном к холери­ческому. Благородство, открытость настроения, лег­кость обращения с людьми характерны для этого имени; легкость, хотя и не поверхностность. К признакам имени относятся также сердечность и доброта.


В отношении к женщинам   предупредительность, любезность, пере­ходящая без задержек и внутреннего упора в ухажива­ние, но обыкновенно в силу предупредительности, как нечто такое, что принято, подразумевается и ждется: это есть готовность поскорее воздать должное, и она имеет внутреннюю меру остаться в пределах легкого флирта, который приканчивается с такою же готовностью, как и завязывается.


Эти отношения, как и вообще отношения с людьми, не взрывают плугом внутренней жизни; если о них нельзя сказать, как о скользящих по поверхности, то, пожалуй, самое верное слово будет «катятся»: так два соприкасающихся вала добросовестно вращают один другого, не испытывая страдания от этого времен­ного соприкосновения, но   и тоски, когда соприкос­новению наступает конец. При зубчатом сцеплении каж­дому из колес необходимо вращаться в ритм с другим, или отодвинуться, чтобы не быть поломанным; а при скольжении валов этого соответствия скоростей может и не быть; и каждому из валов почти безразлично, как вращается с ним соприкасающийся. Это вот о жиз­ненных отношениях Александров, но то же и о соприкос­новениях умственных. Тут та же удобоподвижность и готовность, как и то же равнодушие или, скорее, то же недопущение мысли под кожу.


Ум Александров четкий и трезвый, слегка иронический, быстр и много­сторонен. Но это ум самоудовлетворенный своей гармо­ничностью, и он боится вопросов, разрывающих недра и могущих, естественно, нарушить установившееся равно­весие. Поэтому, это ум довольно широкий, но самообе­регающийся от пафоса всеобъемлемости, —  крепкий и быстрый, но без духовного натиска; справедливо взве­шивающий многое, но не врывающийся в глубину, —  не столько потому, что не может, как по самообереганию от потрясений.


Благородство этого духовного склада, рыцарствен­ность не есть в нем вспышка и порыв, а склонность, оформленная вроде правила, и потому легко получает несколько искусственный характер. Тогда это благо­родство программно и отвлеченно, однако не как маска лукавства, а, скорее, как искренне ценимая роль, за которую надо держаться отчасти по самолюбию. Готов­ность вступаться за всякую правду слишком формальна, и правда вообще может быть у Александров неправдою в частности, в конкретной жизни.

Некоторая холод­ность ума, ради поддержки гармонии, восполняется аффектацией.


Это «вообще» в характере делает имя Александр ти­пическим для великих людей, наиболее им свойственно, ибо «вообще», сказанное в полный голос, —  а так именно оно говорится в великом   становится общечелове­ческим и истинно человечным.


Имя Александр хочет быть микрокосмом и, когда получает достаточный пита­тельный материал для оформления, то становится тако­вым: гений. Но эта гармония и самоудовлетворенность имени Александр может быть не по плечу всякому; не имея сил стать даже большим, своей структурой он помимо желания, тянется к великости. Баобаб в цветоч­ном горшке   все баобаб, хотя и заморенный и хилый; но если бы кто сказал, что ему лучше было бы в дан­ных условиях быть только редиской, тот, вероятно, не ошибся бы. Однако совет его был бы впустую. Так и Александр есть Александр. Но «великость» в малых раз­мерах, «великость» обыкновенных Александров дает карликовые деревца японских садов. В Александрах обычно некоторая тонкая отрешенность от жизни. У них подрезаны какие-то тончайшие, почти незримые волос­ные корни, но эти корни существенны для питания; и уходят в недра жизни, в миры иные. Отсюда   некото­рый уклон к отвлеченным началам, построения жизни по схемам, рационализирование, хотя и в очень тонком и прикровенном виде: Александр отвлеченен не по воле к рационализму , не жаром самоутверждающегося разума, а за недостатком проверяющих его и питающие начал жизни; его рационализм не положительный, а отрицательный. Поэтому этот тонкий рационализм ли­шен наступательной энергии, фанатизма, страстности, обнаруживает готовность к гибкости и уступчивости, мягок или, точнее сказать, эластичен и житейски удобен.


Самая программность Александров, о которой говори­лось выше имеет источником отсутствие достаточно плотного соприкосновения с космосом; Александр не видит своей нарочитости, ибо не имеет притока от вне, бытийственная вязкость которого противоустояла бы его поведению по схемам: он берет в основу отвлеченные схемы опять-таки не по особой любви к ним, а за неимением первоначальных жизненных впечатлений из глубин. И его нарочи­тость оценивается им не как неискренность, а как жиз­ненный remplis sage* лучшего сорта, —  да из remplis sage‘ей это действительно исход наилучший; в самом деле, если у меня нет вдохновения к действию, а действо­вать необходимо, то нарочитое благородство предпочти­тельно таковым же неблагородству, великий Александр, будучи микроскосмом, в себе самом нашел бы источники желанных решений; малый же Александр, тоже само­замкнутый, —  должен искать в себе же источников, и ре­шение естественно идет от рассудка схематичное и от­влеченное, но все же гармоничное, настолько, насколь­ко может быть гармоничным рассудочное решение.


В связи с тем свойством, которому не находится более подходящего названия, нежели отвлеченность, хотя это название и не вполне удачно, имя Александр придает личности законодательность. Не по воле к вла­сти, а по своей наджизненной и отчасти внежизненной структуре, Александр легко делается центром неких норм для окружающих и садится, усаживаемый или притязающий возсесть, на некоторую трибуну. В этом проявляется отмеченная выше самозамкнутость, самодовлеемость Александра: он   монада, не имеющая окон, или точнее   (…)


* remplis sage   высшая мудрость (фр.).


В больших размерах это- свойство довлеемости есть условие гениальности. В малых же   какой-то непри­способленности к жизни, хотя в смысле более тонком, чем внешняя успешливость; дело-то и жизнь Алек­сандра сопровождается успехом, даже, гораздо выше среднего, но он не отменяет более тонкого впечатления какой-то не то незадачливости, не то недовершенности.


Впрочем, гениальность ли, или жизненная неприлаженность, но и то, и другое, как свойство монады, ведет к внутреннему одиночеству. Приятели, и любимые това­рищи, ценные собеседники и охотно встречаемые гости в отношении всех и вообще, Александры не могут и не хотят делаться таковыми в частности и в отношении единственных лиц, такая единственность вторгалась бы требовательно в их гармонический мирок и распахивала бы окна, которые должны быть в нем закрыты. Лучшие, какие могут существовать приятели, Александры, не суть лучшие други, именно потому не суть, что они, как круглые, катятся ко всем, ни в кого не втыкаясь острым ребром, но и ни за кого не зацепляясь. Может быть, дружбе, как цемент, нужны страдания, и там, где все гладко, нет почвы и для разрывающего монадные оболочки объединения.


Приятность Александ­ров вообще не дает им быть до конца близкими и до конца открытыми в частности: такая близость всегда сопровождается звучанием трагическим, а трагизм и дионисство неотделимы друг от друга. Александры же не хотят дионисства, как прямо противоположного их уже данной цельности. Близость до конца кажется Александрам и стеснительной, и несправедливой, а кроме того   аффектированной.

Достойно внимания, что Александры признают настоящую аффектацию в стиле французских трагедий, когда она сознательна, и боятся, как аффектированных, избытков жизни, когда они стихийны, —  боятся греческой трагедии.


В силу своей самодовлеемости, в силу монархичности своей природы, Александры могут быть очень тароваты, щедры и великодушны; они могут без оглядок жерт­вовать своим. Но они мало склонны на жертву собой,  и это создает, при близости к ним, преграду для совсем близкого общения и обратно, отсюда чувство отрешен­ности их, как и с ними.

Живые и веселые с поверхности, внутри они питают струйки пессимизма. Несмотря на успехи, несмотря на всеобщее признание, они не удовлетворены: все чего-то главного, не хватает. Но этот пессимизм их не есть ни теоретическое убеждение, кото­рое, напротив, скорее оптимистично, ни органическая боль, а нечто вторичное и производное, хотя и необходи­мое: неразлучная с ними тень их самодовлеемости.


В итоге: Александр есть имя не самое глубокое, но самое гармоничное, самое внутри себя пропорцио­нальное.

Виталий чаще всего не единственный ребенок в семье. В большинстве случаев имеет братьев. А по­скольку растет в мальчишечьей среде, то родителям с лихвой хватает и побитых коленок, и разбитых хок­кейными клюшками носов, и прогулов школьных заня­тии. Но это только дань детству. Вообще Виталий человек с гибким умом, упрямый, хитроватый, хотя и не настолько, чтобы вызывать…

Зиновий трудно сходится с людьми, но еще слож­нее с ними расстается. Ему вообще свойственно все на свете принимать близко к сердцу, это истинный интроверт. Зиновию хорошо знакомы раздумья, сомнения, от­чаяние, в которое его могут повергнуть даже не слиш­ком трагические события. Настоящие же буквально подкашивают его здоровье. А на долю Зиновиев такое выпадает — случается, от…

Николай в детстве почти не болеет. Его счастливо минует и корь, и ветрянка, даже если в школе разра­зится эпидемия. Не потому ли и взрослый Николай, как правило, крепкий человек, долго не знающий серьезных недугов? Николай почти всегда обладает хорошей практи­ческой сметкой. Он точно знает, как выгодно продать автомобиль, найдет пути достать дефицитную вещь и уж…

Ярослав неоднозначен. Он добр и настырен, упрям и в то же время очень поддается влиянию окружающих его людей. Так что практически вырастает таким, каким его сделают родители, учителя, друзья. Но и взрослый Ярослав зависит от среды, в которой оказывается. Он любит детей, животных, цветы, однако в критической си­туации может быть неоправданно жестоким. Ярославам свойственна попытка…

Владимир умен, трудолюбив, настойчив в достиже­нии цели. Тянется к знаниям. А если Владимир еще и талантлив, то в своей профессии добивается больших успехов. Специальности Владимиры выбирают самые разные, но в любой проявляются как незаурядные лич­ности. И все же в жизни им выпадает немало переживаний, поскольку они легко ранимы. Владимира может обидеть, то, на что другие…