Дмитрий

Дмитрий внешне похож на мать. В раннем детстве часто простужается: ухо, горло, нос — его слабое место. Повышенную температуру переносит плохо.


Дмитрий обожает пофилософствовать на отвлечен­ные темы. Это отчаянный спорщик, не умеющий слушать других. По характеру неуступчивый: кол теши на голо­ве — будет стоять на своем.


Однако, несмотря на это, общаться с ним не трудно. Он любит компании, имеет множество друзей, которые лишь снисходительно посмеиваются над его безобидным упрямством. На работе у него тоже обычно много добро­желателей и даже покровителей. Дмитрии, как правило, добиваются успехов по службе, становятся хорошими специалистами в самых разных областях.

Сильно влюбчивые, Дмитрии легко меняют свои сим­патии и крайне редко предаются воспоминаниям о прош­лом. Они также лишены чувства ответственности перед женой, но к детям очень привязаны, трогательно забо­тятся о них даже после развода. Дмитрий никогда не допустит, чтобы его ребенок был усыновлен отчимом.


В быту Дмитрии сибариты: обожают комфорт, уют, заботу о себе. Их также бессмысленно приглашать в турпоход с палаткой и чаем у костра. Дмитрии счи­тают, что путешествуя, следует останавливаться толь­ко в благоустроенных гостиницах, а питаться — в ресто­ранах.


Имя Дмитрий или, в более точном церковном   произношении,   Димитрий,   происходит   от имени же, но божественного: хетоническая богиня Деметра, Мать Земля или по другому объясне­нию, Мать Ячменя своим именем отражает­ся   в   Дмитрии.  Имеет  ли  прилагательное смысл притяжательный   Деметрин   или качественный   деметровский   в данном случае почти без­различно. В самом деле, принадлежность человека Богу не может быть только внешнею, без наличия в этом человеке соответственных данному Богу качеств, равно как и существование таких качеств не может пониматься как одно только  сходство,  но     не  онтологическая связь между отобразом и первообразом, эктипом и прототипом. Следовательно, древние, именуя кого-либо Дмитрием, имели в виду соотнести его с Деметрою.


 


Желание такое понятно общечеловечески; но оно пред­ставляется особенно понятным в христианстве, где облик Деметры окончательно сформировался, а качест­ва этого духовного склада получили преимущественную оценку. Это   богиня умиренная и необыкновенно крот­кая и благостная, материнскою любовью дышит она ко всему человеческому роду, причем в материнстве ее вы­делено начало не стихийное, и даже не рождение, а нравственное, ласковость и глубокая тишина. Ужасы преисподней и трагическое смерти идут мимо образа Земли-Матери. Миф показывает Деметру наиболее че­ловечною из небожителей; теплота и ласковость, рас­крытые впоследствии христианством, в античности име­ли свое гнездо именно под ее покровом. Не без причины образ Богоматери, Заступницы и Теплой Предстатель­ницы, явился человечеству как исполнение его предчув­ствий и исканий именно около Деметры.


 


Действительно, в Дмитрии весьма определенно ска­зывается его связь с землёю, и чрез землю   с Землёю-Матерью. Но насколько первая очевидна и выражена, настолько же вторая живет в нем, как тончайший при­вкус, и преимущественно в детстве. Скорее даже, мате­ринство Земли вьется около Дмитрия и самим им смут­но чается, как заветная и дорогая, но почти утрачен­ная святыня детства. Это   тайная и скрываемая не только от сторонних взоров, но почти что и от своих собственных, надежда: ласка, тишина и кроткая умиренность, сияющие как один небесный образ из глубины собственного существа, до которой нет доступа, о кото­рой не скажешь, так темно там все, кроме этой заветной звездочки, но которая однако есть на самом деле, и, —  придет время, —  окажется всем. Но для этого надо спус­титься к ней, в бездонность себя самого, se ipsum transendere    а возможно последнее не иначе, как кон­чиной. И вот, до того времени благоразумно молчать о материнстве земли, затаив это знание в себе, а жить и действовать другим   землею, как стихиею.


 


Дмитрий отторгается от Земли и попирает ее, испол­ненный мощи, с напором которой не знает, что делать. Сын Земли   он живет, как сын праха. Отходя от Ма­тери, он лишается ее кротости, ее мира, ее благостно­сти, потому что не имеет ее цельности; все это, как сказано, уходит в глубокие подземелья его души и живет там тайным воспоминанием о потерянном рае своего детства и сладостною надеждою, что рано или поздно, после всех бунтов и скитаний, он вернется к покорности.


 


Но, Дмитрий, не имея цельности Земли, и в восста­нии своем сохраняет стихийную основу Матери и несет в себе ее силы, но без ее нравственного облика, без той цельности, которою эти силы уравновешиваются и приводятся в гармонию. Он   сын Земли и сам земля, в буйстве несоразмеренных и противоборствующих друг другу влечений.


 


Дмитрий   характер и весь облик значительный, в отдельных своих возможностях нередко превышающий меру человечности и даже человеческого. Но проявле­нию вовне и закреплению в жизни этой безмерности ча­ще ставит препятствие сам он, другими словами, столь же безмерными желаниями. Это   натура с могучими задатками, но крайне несогласованными между собою; негармоничная, с резкими углами и всяческими неожи­данностями. В неустойчивости Константина есть кап­ризность и прихотливая случайность воды, меняющей свой цвет и поверхность от самых легких внешних при­чин: так, глубокие озера, окруженные горами, мирные и лазурные, вдруг, почти без уловимой причины, темнеют, покрываются барашками и топят доверившуюся им лод­ку, чтобы через полчаса снова заискриться золотыми блестками.


 


Напротив, неровности Дмитрия совсем в ином роде, они зависят от еще менее уловимых, но внутренних причин и напоминают, скорее, землетрясения вулкани­ческой местности и извержения нежданно прорвавшего­ся вулкана. Это   какая-то Исландия, где в любом мес­те может рассесться каменная почва, выброситься струя пара или излиться огненным потоком расплавленная лава. Тут нет покойного места, потому что все содро­гается внутренними усилиями, впрочем, не имеющими определенной цели и задерживающими друг друга, —  отчего напряжение делается еще большим. Может быть, сознание своей непочатой мощи у Дмитрия не было бы столь тревожным, если бы был предоставлен более легкий, более согласованный выход его страстям. И самые страсти, при бесспорной своей значительности, тоже, может быть, не были бы столь взрывчатыми и тяжелыми, не мешай они друг другу изливаться.


 


Но в том-то и дело, что Дмитрий сложен в своей страст­ности и не имеет основной страсти, которая бы направ­ляла и вела за собою все прочие. Правда, эта слож­ность его внутреннего строения, где страсти подпирают­ся страстями и влечения сталкиваются с влечениями, делает Дмитрия до известной степени более терпимым в обществе и избавляет его как от высоких должно­стей и положений, так и от тюрьмы; но внешняя вынос­ливость покупается ценою внутренней немирности и опасности Дмитрия прежде всего себе самому.


 


Он страстен, и страсти его   не поверхностные влече­ния и увлечения, без которых бывает довольно легко представить себе того или другого человека, а   глубо­кие, коренящиеся в неисследимых ему самому слоях его личности, откуда находят себе выход они в сознание, как вполне готовые и безусловные. Однако, несмотря на страстность, от которой в обычном сознании неотделима пламенность и тот или иной блеск, —  Дмитрию огненное начало в высшей мере чуждо; и если говорить о. жгу­чести его влечений, то это   темный жар, без пламени и света, некий черный огонь, разрушительный, но кажу­щийся чернее окружающей тьмы. Страсти Дмитрия   не радостные и не сладостные, хотя бы и кратковремен­но; это   тяжелые и принудительные влечения, слепо идущие по своему пути, как исходят из кратера продук­ты извержения. В этих страстях нет и признака не толь­ко легкости, но и легкомыслия; их хочется сравнить скорее с мучительными судорогами. И сама личность Дмитрия напоминает картину бывшего извержения, с громоздящимися застывшими потоками черной лавы, набросанными вулканическими бомбами или зыбучим вулканическим пеплом; не материнство, а судороги зем­ной коры.


 


Дмитрий горд, —  гордостью, проходящей через все слои личности, от глубинного самоутверждения и до самолюбия, на самой поверхности, которою соприка­сается он с людьми. Эта гордость влечет за собою прямоту и правдивость, однако не ту подлинную, свободно идущую прямоту, которою отношения делаются легки­ми, а принуждение себя и надрыв, заставляющие окру­жающих предпочесть в таком случае простое умолчание и невыясненность: Дмитрий так трудно для себя самого извергает из себя, —  чтобы не показаться прикраши­вающимся, —  свою правду, что собеседник чаще всего не знает куда деваться от нее. Скрытный и себе самому даже не прозрачный в своих глубинах, Дмитрий выры­вает из себя свои признания, без охоты к этому и насиль­ственно над собой.


 


По гордости, он хотел бы ничуть не считаться с окружающими, и во всяком случае никак не допустить их до равенства с собою. Но, по гордости же, он не допустит унижения себя несправедливостью и не позволит себе того внутреннего движения, по которому влечется естественно. Он ставит себя слишком высоко над окружающими или, точнее, до такой степени не до­пускает и мысли о сравнении себя с ними, что ради этого избегает и повода дать подумать другим или себе само­му, что он уравнивает себя с ними, хотя бы в борьбе за первенство и вообще   за место в мире. Это заставляет его, несмотря на прирожденную склонность к угрю­мости, преодолевать себя и стараться быть приветли­вым.



Но, кроме такого саморегулятора его гордости, в нем есть еще другая существенная страсть, или целый спектр страстей, который по существу своему борется в своих проявлениях с проявлениями гордости. Это именно   чувственность, беря это слово прежде всего в прямом смысле, а затем   расширительно, в отношении всех видов цепкости за мир с вещественной его стороны. Дмитрий привязан к еде и питью, к роскошной обста­новке, он склонен ценить внешний почет, а потому, как по гордости, так и из чувственности, ему хочется денег, дающих и власть и различные вещественные удовлетво­рения. Но, как гордость его имеет внутреннюю затормо­женность, так и тут, чувственность борется, с жад­ностью, а разгул со скупостью. То эти влечения просто задерживают друг друга, и тогда Дмитрий влачит бес­цветное существование, раздираемый внутри неудовлет­воренностью.


 


То, временами, эта взаимная задержка страстей нарушается, и тогда на срок овладевает лич­ностью какое-нибудь одно из этих влечений, которому Дмитрий и отдается, не зная ни внутренней, ни внеш­ней меры, без удержа и пренебрегая какими бы то ни было законами, скорее даже не пренебрегая ими, а вос­ставая на них и попирая с торжеством вырвавшихся на волю стихий. Тут ничто не остановит его: ни жесто­кость, хотя он отлично сознает, что делает, ни безобра­зие, хотя он обладает тончайшим и от природы безуп­речным вкусом. Даже напротив, и чужие страдания и всяческое неблагообразие доставляют ему жестокое удовлетворение, без которого в своей страсти он не чув­ствовал бы себя излившимся.


 


Это   тяжелое начало Дмитрия. Есть благой вес ве­щей, как влечение к родным недрам, и он связывает Зем­лю и что на ней   воедино. Как ни противоречиво ска­зать о нем, но напрашивается к нему эпитет легкий: лег­кий вес. Тянет земная тяга и от этого   легко.


 


Так дуб надежно и упруго возносится вверх именно потому, что крепко держится землею. Так и это чувство легкости при тяге к земле не объясняется ли надежными корнями нашего существа в земных недрах, от которых мы не отделились и потому смело подымаемся в воздух к свету. Но есть и иная тяга, тяжелая грузность глыбы, от земли отделенной, но не утратившей вполне своей земной природы и потому стремящейся обратно. Это не взлет, а падение, неизменное падение, стесняющее и самого па­дающего, и всех тех, кто попадается на пути ему. Дмит­рий, земной и земляной, тяжел в последнем смысле, и внутренние движения его происходят с тугою, как воро­чаются в геологических процессах каменные глыбы и изгибаются в складки тяжелые пласты горных пород.


 


Дмитрию тяжел сам он и вся внутренняя жизнь его, но тем более тяжел он другим. Глухой, невыясненный и недопускающий выяснения себе груз давит, и острыми, твердыми углами Дмитрий подминает под себя, на кого накатится в своем неправильном и полном неожиданных поворотов движении. Раздавливая или разрывая встречных, Дмитрий чувствует удовлетворение   но не злобное, а от сознания своего веса, потому   и своей силы. В нем есть что-то от первобытных времен, не на­чатков человеческой истории, а допотопных порождений земли, существом своим еще с землею почти слитных, но волею и сознанием от нее отторгнутых и утративших сыновнее к ней благоговение. Эта тяжесть Дмитрия де­лает его вообще трудным в житейских отношениях, при­чем непосредственной заторможенности их вторит тя­гостное ожидание могущего возникнуть каждую минуту и по трудно уловимым поводам затора. Это может быть непредвиденный, но тяжелый и длительный гнев или плохо мотивированное оскорбление, или, чаще всего, по-видимому беспричинное, угрюмое молчание, которое может длиться сколько угодно времени, даже с месяцы и годы. Тут, при самом образовании этого затора, —  ничего не выяснить, ни о чем не сговориться; напротив, вся­кие попытки на объяснение только осложнят дело, наво­дя мрачную подозрительность и бессловесное упор­ство.


Благоразумно в таких случаях и не искать словес­ности, а предоставить образовавшийся затор самому себе, и тогда есть надежда, что он, хотя и медленно, рассосется.


 


Эта тяжесть Дмитрия вместе с его внутренней затор­моженностью служит препятствием к полному раскры­тию и осуществлению в культуре его способностей: Дмитрий одарен значительно выше среднего. Он умен, хотя ум его более склонен разлагать, нежели строить; обладает вкусом, идущим не от натасканности в соот­ветственных областях, а от чрева, и сродным биологи­ческому инстинкту красоты, которою он опьяняется; в нем   много четкости мысли, отчасти производной от глубинной гордости, —  вообще мысль его хотя и не быст­рая, но полновесная и содержательная. В Дмитрии есть чувство культуры и чувство природы, интерес к жизни в разных ее проявлениях.


 


В том, что делает он, есть своя звонкость и ценность, это не бывает вялым, относится ли оно к разряду большого или малого. Но гордость застав­ляет Дмитрия требовать от себя большего чем насколь­ко он способен, и, понимая свою недостаточность для этого, он предпочитает вовсе воздержаться и от того, на что способен. С другой стороны, его тяжесть легко пере­ходит в грузность на подъем; Дмитрию трудно собрать­ся сделать попытку и он слишком тяжеловесен, чтобы отважиться на много рискованных шагов, из которых может и ничего не выйти. Чисто житейски, он не отка­жется от риска, если этот риск дается без труда, хищни­ческим хозяйством и особенно, когда он сам по себе дает исход разрушительным страстям; но трудовое усилие, несмотря на мощь Дмитрия, враждебно ему, и требует­ся верный успех, чтобы Дмитрий принудил себя взять­ся за такое дело.


 


Святое Дмитрия, как указано вначале, от Земли-Ма­тери и сокрыто глубоко в ней. «Тогда явится и являясь откроется Невеста, скрываемая ныне землею», пред­вещается о будущем восстановлении твари в третьей Книге Ездры. Вот это предсказание согревает душу Дмитрия, и если он не знает его из Книги Ездры, то доходит до него своим умом или, точнее, своим сердцем. Он   не рыцарь этой Невесты, отчасти и потому, что не сознает себя достойным такого звания и избегает, даже в себе самом, слишком близкого подхода к ней. Но это она именно, а не кто другой живет в сознании, как смысл его собственного бытия. И именно через нее он относится к Богу.


 


Дмитрий глубоко коренится в бытии, и потому ра­ционализм, всегда указывающий на поверхность душев­ной жизни, чужд ему; если Дмитрий и пользуется этого рода приемами мысли, то только при сношениях с дру­гими и ради других, избегая пред ними открывать свой внутренний мир. Сам же в себе он мыслит иначе и дешевость рационализма презирает. Вот почему рацио­налистическое безбожие не соблазняет его. Да из одной только гордости он не стал бы на этот путь: в рассудоч­ном отрицании Вечного есть что-то глубоко унизитель­ное, какое-то принижение себя самого, какое-то отрече­ние от своего достоинства, —  бессильный рабий бунт. На это Дмитрий не пойдет. Но его самосознание   как у своевольного непокорного сына, который отца в глубине души признает, уважает и сыновнюю связь с ним чув­ствует и тайно ценит, однако, содрогаемый порывами и внутренними толчками, ему самому мало понятными, отцу непокорствует. С матерью еще он ближе, отчасти потому, что с более легким сердцем не повинуется ее требованиям и снова приходит к ней, как не провинив­шийся. И эта безответственность пред матерью удержи­вает его, несмотря на все возмущающие силы, на орбите семейных связей.


Чрез мать он подходит и к отцу.


 


Тут нет детской до­верчивости и открытости: это несколько угрюмый, не­сколько с насилием над собою подход, в котором соче­тается и сознание своей вины, и боязнь настоящего разрыва, и неполное желание смириться, и неумение разобраться в собственных противоречивых силах, и много других волнующих чувств. Это не есть невин­ное отношение к отцу, но не есть и отрицание его власти. Дмитрий знает, что Бог есть Отец, но он подхо­дит к Нему не совсем сыновне, и потому воспринимает в Нем больше Его правду, чем любовь, Его святость   чем ласку, Его власть   чем жалость.

Дмитрий знает Провидение, господствующее, над миром, но чувствует его преимущественно как вечный, неизменный закон, как справедливый устав бытия, и потому провидение им чувствуется фаталистично. «Я буду бунтовать, потому что мне бунтуется, но судьба моя, и все последствия и правильное возмездие уже написаны на небесах»,   думается Дмитрию. И он бунтуется и делает грех, как неизбежное и неустранимое и заранее с гордою покор­ностью принимает кару, тоже как неизбежное, хотя о ней никто не говорит ему: сам себе, в тяжелой гордости он назначил и наказание, о котором не станет торго­ваться и которое он берет на себя, как считает, избыточествующим против своей вины.

Вениамин нередко талантлив. А так как он еще и упрям в достижении цели, то понятно, что этот человек наделен хорошими предпосылками для высокого про­фессионального взлета. И он состоится: Вениамины, как правило, добиваются своего. Но все сложится удачнее, если родители, учителя вовремя заметят одаренность маленького Вени, помогут ему определиться с детства. В молодости Вениамин немножечко романтик….

Захар. Это имя одаривает человека огромной добро­той и широкой натурой. Захар общителен, гостеприи­мен, его дом обычно полон народа — у него любят гос­тить друзья детства, юности, знакомые по отпуску, по­путчики по купе, всякие близкие и дальние родственни­ки. Хозяин искренне всегда рад всем и всем старается помочь в их делах. Одного он не терпит — ходить…

Никита обычно и характером и внешностью похож на мать. Но ни в коем случае не является ее повторе­нием. Отличительная черта, присущая человеку с этим именем,— несобранность. Никиту невозможно заста­вить целиком и надолго сосредоточиться на чем-нибудь одном. Эта черта в итоге и определяет все его поступки,  действия, судьбу. Никита активен, но мечется, хватается сразу за десятки…

Яков в детстве переносит легочные заболевания. Взрослый, будучи непритязательным к пище, частенько сам себе портит желудок, но в принципе это здоровый человек. Он может быть немного тугодумом, но всегда трудолюбив и начатое дело непременно доводит до конца. Обычно Яков ценный, уважаемый работник — инженер или простой рубщик мяса, офицер или завсклад. Единственно, что не по…

Виктор добр и незлопамятен. Очень доверчиво отно­сится к людям, из-за чего в детстве и юности может быть обманут. Взрослый Виктор делает выводы из таких уроков, становится осторожен и все-таки доверчивости своей до конца не теряет: он вначале поверит всему, что ему скажут, а уж потом разберется, что это было на самом деле — правда, шутка…